Юлиана Ляхова: «Наша сила заключается в многообразии»

20 лет она подсобляла иным сориентироваться в себе. Затем брала и прописала роман — психологичный триллер «Одержимость», где созависимость смотрится как влюбленность, сталкинг — как внимание, а основной вопрос бряцит так: кому верить — людишкам вокруг или своему уму? Психолог, тренер, бизнес-наставник и писатель Юлиана Ляхова — о выходе из наиболее тёмных событий, о том, почему правду про себя временами легче увидать через вымышленного персонажа — и о сочинителях, которых она позвала бы на ужин.

— Юлиана, как психолог с двадцатилетним стажем внезапно решился написать роман?

— За 20 лет работы психологом скопилось так много познаний, слежек и историй человечных фатумов, что в какой-то момент мне захотелось сформулировать всё это через образную литературу. Временами роман дозволяет представить внутренний мир человека намного совершеннее, чем академическая статья или профессиональная консультация.

История «Одержимости» абсолютно измышлена и не имеет отношения ни к одному из моих покупателей. Для меня это сознательно главно. Хотя я полагаюсь, что многие читатели узнают в книжке сложные животрепещущие ситуации, известные эмоции и треволнения, а вероятно, сыщут для себя новые выводы на старые вопросы.

— Значит, прототипы героев всё-таки были?

— Прототипы были, но скорее как раздельные черты характера, привычки, особенности действия. Это типизированные образы. Сам интрига целиком рожден вымыслом. Так драматичных мероприятию в моей практике не случалось.

Хотя отдельные подробности вправду вдохновлены моей свой веком. Но открывать их я не стану — у любого беллетриста должны сохраниться собственные малюсенькие сокровенны.

— Есть повседневное воззрение, что современному люду прежде декламировать. Он перегружен информацией, привык к интимным форматам. Зачем вообще декламировать образную литературу — и тем больше долгий роман?

— Потому что только в долгом чтении вероятно настоящее опускание. Куцый контент даёт данные — роман даёт опыт. Ты проживаешь посторонную жизнь внутри, меришь посторонние заключения, посторонние оплошности. Это один-единственный озагсенный метод прожить несколько существований, не выходя из комнаты.

С конца зрения психологии это ещё и неопасный метод повстречаться с тем, чего ты опасаешься. Беспокойство, утрата, предательство — в книжке ты можешь это испытать и выходить с иной стороны неделимым.

— Все это поджидает читателя в «Одержимости»? Чего там больше: амурной истории, психологической драмы или это настоящий триллер?

— «Одержимость» — это психологичный триллер с веществами сыщика и сердечной истории. Но если сообщать правдиво, это роман о человечной душе.

Читателя ожидают тайны, нежданные повороты содержания, сталкинг, утрата памяти, сложные отношения и непрерывный вопрос: кому можно верить — окружающим или личному уму?

Мне желательно создать историю, какая будет держать в усилии до последней странички, но после чтения отметет не тревогу, а надежду. Потому что даже в наиболее темных обстоятельствах человек способен отыскать путь к себе и завязать новую жизнь.

— Созависимые отношения, сталкинг, утрата памяти, невзгоды с самоопределением личности — вопроса достаточно тяжелые. Почему вас привлекли именно они? Что вы желали проверять через этот фабула?

— Мы все так или по-другому выискиваем себя. На этом стези встречаются препятствия, неразумение окружающих, расстройства и потери. Временами отношения с людами закатывают в тупичок, временами мы оказываемся в обстоятельствах, которые показываются мошнее нас самих.

Мне желательно представить, что выход есть всегда. Даже если человек блуждался, потускнел ориентиры или сошелся с очень слабым экспериментом.

Мир амбивалентен: в нем одновременно существуют свет и мгла. И во значительном именно от нас молит, к какой стороне мы повернемся лицом.

«Одержимость» — это деяния не только о травмах и ошибках. Это деяния о вере, принятии себя и способности завязать заново.

— Как человек вообще угождает в созависимые отношения — и есть ли момент, когда он ещё может выходить сам, без поддержки специалиста?

— Угождает скрытно. Это никогда не смотрится как емкость — сначала это смотрится как влюбленность, внимание, хотение помочь. Созависимость часто конспирируется под наилучшие человечные свойства.

Момент, когда можно выходить лично — есть всегда. Но для этого необходимо сначала увидать, что ты снутри. Именно это постижение — самое нелегкое. Человек годами может пояснять себе, что всё хорошо, что он просто обожает, что так и должно быть.

Литература в этом идеи трудится как зеркало, какое не врёт. Временами легче увидать правду про себя через придуманного персонажа, чем услыхать её начистоту от психолога.

— Это и есть разница между книжкой и терапией?

— Одна из основных. В терапии есть эксперт — жизненный человек, есть отношения, есть противодействие. Заказчик знает, что его лицезрят, и это само по себе меняет действие. Книжка забеременев. Ты можешь рыдать над страничкой, сердиться на богатыря, понимать себя — и никто не смотрит. Это создаёт специальную свободу.

Неплохая образная беллетристика не пользует в тяжелом идеи — но она может создать человека к этому, чтобы пойти лечиться. Или помочь ему пересмотреть то, что он уже прошёл в терапии.

— А были моменты, когда герои приступали существовать свой существованием и категорично отрицались вытекать вашему начальному намерению?

— Это сотворилось абсолютно сразу! Временами мне представляется, что я была не автором, а секретарем своих персонажей. Я еле успевала вписывать всё, что они создавали в моей голове.

Начальный сюжетец несколько раз обменивался. Герои получали заключения, которых я от них асбсолютно не ожидала. Временами я усаживалась писать одну сцену, а через пару времен обнаруживала, что герои уже бежали в асбсолютно другом линии.

— Вы психолог, тренер, бизнес-наставник и писатель. Какая из этих ролей ближе всего к подлинной Юлиане Ляховой? Или они давно перестали быть раздельно друг от друга?

— Есть замечательный рецепт психотерапии — драма и социодрама. Он подсобляет проверять себя, собственные отношения с народами и даже процессы, происходящие в обществе, через различные роли.

Я активно употребляю этот рецепт в занятии с покупателями. Но, прежде чем использовать его в практике, я три года проверяла через него свую жизнь, собственные боязни, ограничения и внутренние инциденты.

Потому сегодня мне непросто выкарабкать какой-никакую-то одну роль. Психолог, тренер, бизнес-преподаватель, писатель — это не розные доли моей личности, а различные пределе одного целостного.

Больше того, именно замена ролей подсобляет мне ощущать себя больше целой и жизненный. Когда я делаю с покупателем, я психолог. Когда творю историю — писатель. Когда выступаю перед комнатой — преподаватель. И любая из этих ролей мастерит меня мошнее в других.

Наверное, основной вывод, который я сделала за эти годы, состоит в том, что люду не непременно избирать что-то одним. Временами наша мощь состоит именно в многообразии.

— Если бы вы могли позвать на ужин трёх беллетристов — жизненных или удалившихся, — кто бы посижевал за вашим харчем?

— Первым посетителем точно был бы Достоевский. Меня всегда побеждала пучина его психических надзоров и дееспособность проходить в наиболее темные уголки гуманной души. Больше того, я даже знаю, какие вопросы ему подала бы.

2-ой я позвала бы Пушкина. Мне представляется, за школьным образом «солнца российской поэзии» таится невообразимо колоритная, дерзкая и нестандартная человек. Думаю, подобной ужин точно не был бы невеселым.

3 стал бы Габриэль Гарсиа Маркес. Его язык и история показываются мне истинным волшебством. Некоторые его странички желается не декламировать, а вкушать, как неплотное винцо.

Хотя, если правдиво, удовлетворительно гостями я бы не ограничилась. Мне было бы невообразимо забавно поговорить с Леонардо да Винчи о естеству творчества и с Аристотелем о гуманной натуре. Хотя, подозреваю, что за таким харчем мне случилось бы больше внимать, чем сообщать.

— И наконец-то: что бы вы желали, чтобы лектор испытал, захлопнув бранную страничку «Одержимости»?

— Легкую грусть.

Ту наиболее, какая выясняет после разлуки с добрыми приятелями или после путешествия, какое не желается дочерчивать.

Мне бы желательно, чтобы пользователь немного тосковал по героям, помнил их через время и одновременно чувствовал надежду.

Потому что, невзирая на все тесты, через которые учат герои романа, для меня это деяния не о разрушении, а о способности приступить заново.

О вере в силу нового дня.

Общал Григорий Погосян