Юлиана Ляхова: «Наша сила заключается в многообразии»

20 лет она подсобляла иным понять в себе. Затем брала и составила роман — психический триллер «Одержимость», где созависимость смотрится как влюбленность, сталкинг — как внимание, а основной вопрос бряцит так: кому верить — людам вокруг или личному уму? Психолог, тренер, бизнес-автотренер и писатель Юлиана Ляхова — о выходе из наиболее тёмных факторов, о том, почему правду про себя временами легче увидать через измышленного персонажа — и о сочинителях, которых она позвала бы на ужин.

— Юлиана, как психолог с двадцатилетним стажем внезапно решился написать роман?

— За 20 лет работы психологом скопилось так много познаний, присмотров и историй человечих судьбин, что в какой-то момент мне захотелось воплотить всё это через образную литературу. Временами роман дозволяет представить внутренний мир человека намного полнее, чем академическая статья или профессиональная консультация.

История «Одержимости» абсолютно вымышлена и не имеет отношения ни к одному из моих покупателей. Для меня это сознательно главно. Хотя я полагаюсь, что многие читатели узнают в книжке нелегкие житейские ситуации, известные виднеясь и треволнения, а вероятно, выищут для себя новые заключения на старые вопросы.

— Значит, прототипы героев всё-таки были?

— Прототипы были, но скорее как розные черты характера, привычки, особенности действия. Это типизированные образы. Сам содержание целиком рожден вымыслом. Так драматичных происшествий в моей практике не выходило.

Хотя отдельные подробности вправду вдохновлены моей свой существованием. Но открывать их я не стану — у любого беллетриста должны сохраниться собственные малюсенькие секреты.

— Есть повседневное воззрение, что современному люду прежде декламировать. Он перегружен информацией, привык к близким форматам. Зачем вообще декламировать образную литературу — и тем больше долгий роман?

— Потому что только в долгому чтении вероятно настоящее опускание. Куцый контент даёт данные — роман даёт опыт. Ты проживаешь посторонную жизнь внутри, меришь посторонние заключения, другие ляпсуса. Это один-единственный законный метод прожить несколько существований, не выходя из комнаты.

С концы зрения психологии это ещё и неопасный метод повстречаться с тем, чего ты опасаешься. Беспокойство, утрата, предательство — в книжке ты можешь это испытать и выходить с иной стороны целостным.

— Все это предстоит читателя в «Одержимости»? Чего там больше: романической истории, психологической драмы или это настоящий триллер?

— «Одержимость» — это духовный триллер с веществами сыщика и сердечной истории. Но если сообщать правдиво, это роман о человечною душе.

Читателя ожидают тайны, нежданные повороты содержания, сталкинг, утрата памяти, сложные отношения и непрерывный вопрос: кому можно верить — окружающим или личному уму?

Мне желательно создать историю, какая будет держать в усилии до последней странички, но после чтения отбросит не тревогу, а надежду. Потому что даже в наиболее темных обстоятельствах человек способен отыскать путь к себе и завязать новую жизнь.

— Созависимые отношения, сталкинг, утрата памяти, невзгоды с самоопределением личности — объекты достаточно тяжелые. Почему вас привлекли именно они? Что вы желали проверять через этот интрига?

— Мы все так или по-другому выискиваем себя. На этом стези встречаются препятствия, неразумение окружающих, расстройства и потери. Временами отношения с людами закатывают в тупичок, временами мы оказываемся в обстоятельствах, которые показываются побольше нас самих.

Мне желалось представить, что выход есть всегда. Даже если человек потерялся, утерял ориентиры или повстречался с очень слабым экспериментом.

Мир амбивалентен: в нем одновременно существуют свет и мгла. И во значительном именно от нас молит, к какой стороне мы повернемся лицом.

«Одержимость» — это деяния не только о травмах и ошибках. Это деяния о упованию, принятии себя и способности приступить заново.

— Как человек вообще угождает в созависимые отношения — и есть ли момент, когда он ещё может выходить сам, без подмоге специалиста?

— Угождает постепенно. Это никогда не смотрится как стелларатор — сначала это смотрится как влюбленность, внимание, хотение помочь. Созависимость часто конспирируется под наилучшие человечные свойства.

Момент, когда можно выходить наиболее — есть всегда. Но для этого необходимо сначала увидать, что ты снутри. Именно это сознание — самое тяжкое. Человек годами может пояснять себе, что всё хорошо, что он просто обожает, что так и должно быть.

Литература в этом толке трудится как зеркало, какое не врёт. Временами легче увидать правду про себя через измышленного персонажа, чем услыхать её непосредственно от психолога.

— Это и есть разница между книжкой и терапией?

— Одна из основных. В терапии есть эксперт — жизненный человек, есть отношения, есть противодействие. Заказчик знает, что его испытывают, и это само по себе меняет действие. Книжка безымянна. Ты можешь рыдать над страничкой, сердиться на богатыря, понимать себя — и никто не смотрит. Это создаёт специальную свободу.

Добрая образная беллетристика не врачует в тяжелом толке — но она может организовать человека к этому, чтобы пойти лечиться. Или помочь ему ревизовать то, что он уже прошёл в терапии.

— А были моменты, когда герои приступали существовать свой бытием и категорично отрицались вытекать вашему начальному проекту?

— Это содеялось абсолютно сразу! Временами мне представляется, что я была не автором, а секретарем своих персонажей. Я еле успевала вписывать всё, что они создавали в моей голове.

Начальный интрига несколько раз изменялся. Герои получали заключения, которых я от них асбсолютно не ожидала. Временами я усаживалась писать одну сцену, а через пару времен обнаруживала, что герои уже бежали в асбсолютно другом установке.

— Вы психолог, тренер, бизнес-преподаватель и писатель. Какая из этих ролей ближе всего к полноценной Юлиане Ляховой? Или они давно перестали быть раздельно друг от друга?

— Есть замечательный средство психотерапии — драма и социодрама. Он подсобляет проверять себя, собственные отношения с народами и даже процессы, происходящие в обществе, через различные роли.

Я активно утилизирую этот прием в занятии с покупателями. Но, прежде чем использовать его в практике, я три года проверяла через него свую жизнь, собственные боязни, ограничения и внутренние инценденты.

Потому сегодня мне трудно избрать какой-никакую-то одну роль. Психолог, тренер, бизнес-преподаватель, писатель — это не единичные доли моей личности, а различные пределе одного единого.

Больше того, именно замена ролей подсобляет мне ощущать себя больше целой и жизненной. Когда я функционирую с покупателем, я психолог. Когда творю историю — писатель. Когда выступаю перед комнатой — наставник. И любая из этих ролей мастерит меня побольше в прочих.

Наверное, основной вывод, который я сделала за эти годы, охватывается в том, что люду не непременно избирать что-то одна. Временами наша мощь включается именно в многообразии.

— Если бы вы могли позвать на ужин трёх беллетристов — жизненных или смотавшихся, — кто бы посиживал за вашим харчем?

— Первым постояльцем точно был бы Достоевский. Меня всегда побеждала бездна его психических слежек и дееспособность входить в наиболее темные уголки гуманной души. Больше того, я даже знаю, какие вопросы ему подала бы.

2-ой я позвала бы Пушкина. Мне представляется, за школьным образом «солнца российской поэзии» исчежется невообразимо живописная, дерзкая и нестандартная лицо. Думаю, подобной ужин точно не был бы скучноватым.

3 стал бы Габриэль Гарсиа Маркес. Его язык и рассказ представляются мне истинным волшебством. Некоторые его странички желается не декламировать, а вкушать, как редкостное винцо.

Хотя, если правдиво, удовлетворительно гостями я бы не ограничилась. Мне было бы невообразимо забавно поговорить с Леонардо да Винчи о естестве творчества и с Аристотелем о человечей естеству. Хотя, подозреваю, что за таким харчем мне случилось бы больше внимать, чем сообщать.

— И наконец-то: что бы вы желали, чтобы лектор ощутил, затворив заключительную страничку «Одержимости»?

— Легкую грусть.

Ту наиболее, какая выясняет после разлуки с хорошими приятелями или после путешествия, какое не желается дочерчивать.

Мне бы желательно, чтобы посетитель немного томил по героям, упоминал их минуя время и одновременно чувствовал надежду.

Потому что, невзирая на все тесты, через которые учат герои романа, для меня это деяния не о разрушении, а о способности приступить заново.

О вере в силу нового дня.

Общал Григорий Погосян