Юлиана Ляхова: «Наша сила заключается в многообразии»

20 лет она подсобляла иным ориентироваться в себе. Затем брала и прописала роман — духовный триллер «Одержимость», где созависимость смотрится как влюбленность, сталкинг — как внимание, а основной вопрос бряцит так: кому отдавать — людишкам вокруг или своему уму? Психолог, тренер, бизнес-автотренер и писатель Юлиана Ляхова — о выходе из наиболее тёмных моментов, о том, почему правду про себя временами легче увидать через придуманного персонажа — и о беллетристах, которых она позвала бы на ужин.

— Юлиана, как психолог с двадцатилетним стажем внезапно решился написать роман?

— За 20 лет работы психологом скопилось так много познаний, надзоров и историй гуманных роков, что в какой-то момент мне захотелось сформулировать всё это через образную литературу. Временами роман дозволяет представить внутренний мир человека намного полнее, чем академическая статья или профессиональная консультация.

История «Одержимости» абсолютно вымышлена и не имеет отношения ни к одному из моих покупателей. Для меня это сознательно главно. Хотя я полагаюсь, что многие читатели узнают в книжке нелегкие житейские ситуации, известные виднеясь и треволнения, а вероятно, разыщут для себя новые выводы на старые вопросы.

— Значит, прототипы героев всё-таки были?

— Прототипы были, но скорее как розные черты характера, привычки, особенности действия. Это типизированные образы. Сам интрига целиком рожден измышлением. Так драматичных мероприятий в моей практике не проистекало.

Хотя отдельные подробности вправду вдохновлены моей свой веком. Но открывать их я не стану — у любого беллетриста должны сохраниться собственные малюсенькие секретны.

— Есть повседневное воззрение, что современному люду прежде декламировать. Он перегружен информацией, привык к интимным форматам. Зачем вообще декламировать образную литературу — и тем больше долгий роман?

— Потому что только в долгом чтении вероятно настоящее опускание. Куцый контент даёт данные — роман даёт опыт. Ты проживаешь посторонную жизнь внутри, меришь посторонние заключения, посторонние погрешности. Это один-единственный узаконенный метод прожить несколько веков, не выходя из комнаты.

С концы зрения психологии это ещё и неопасный метод повстречаться с тем, чего ты опасаешься. Беспокойство, утрата, предательство — в книжке ты можешь это испытать и выходить с иной стороны единым.

— Все это поджидает читателя в «Одержимости»? Чего там больше: сердечной истории, психологической драмы или это настоящий триллер?

— «Одержимость» — это духовный триллер с веществами сыщика и сердечной истории. Но если сообщать правдиво, это роман о гуманной душе.

Читателя ожидают тайны, нежданные повороты содержания, сталкинг, утрата памяти, сложные отношения и непрерывный вопрос: кому можно верить — окружающим или свому уму?

Мне желательно создать историю, какая будет держать в усилии до последней странички, но после чтения отбросит не тревогу, а надежду. Потому что даже в наиболее темных обстоятельствах человек способен отыскать путь к себе и приступить новую жизнь.

— Созависимые отношения, сталкинг, утрата памяти, невзгоды с самоопределением личности — объекта достаточно тяжелые. Почему вас привлекли именно они? Что вы желали проверять через этот сюжетец?

— Мы все так или по-другому выискиваем себя. На этом стези пересекутся препятствия, недопонимание окружающих, расстройства и потери. Временами отношения с людами закатывают в тупичок, временами мы оказываемся в обстоятельствах, которые представляются мошнее нас самих.

Мне желалось представить, что выход есть всегда. Даже если человек дезориентировался, потускнел ориентиры или встретился с очень слабым пробой.

Мир амбивалентен: в нем одновременно существуют свет и мгла. И во значительном именно от нас молит, к какой стороне мы повернемся лицом.

«Одержимость» — это деяния не только о травмах и ошибках. Это деяния о вере, принятии себя и способности завязать заново.

— Как человек вообще угождает в созависимые отношения — и есть ли момент, когда он ещё может выходить сам, без поддержки специалиста?

— Угождает незначительно. Это никогда не смотрится как стелларатор — сначала это смотрится как влюбленность, внимание, хотение помочь. Созависимость часто конспирируется под наилучшие человечные свойства.

Момент, когда можно выходить наиболее — есть всегда. Но для этого необходимо сначала увидать, что ты снутри. Именно это понимание — самое тяжелое. Человек годами может пояснять себе, что всё хорошо, что он просто обожает, что так и должно быть.

Литература в этом идеи трудится как зеркало, какое не врёт. Временами легче увидать правду про себя через придуманного персонажа, чем услыхать её непосредственно от психолога.

— Это и есть разница между книжкой и терапией?

— Одна из основных. В терапии есть эксперт — жизненной человек, есть отношения, есть противодействие. Заказчик знает, что его испытывают, и это само по себе меняет действие. Книжка забеременев. Ты можешь рыдать над страничкой, сердиться на богатыря, понимать себя — и никто не смотрит. Это создаёт специальную свободу.

Превосходная образная беллетристика не врачует в тяжелом толке — но она может приготовить человека к этому, чтобы пойти лечиться. Или помочь ему пересмотреть то, что он уже прошёл в терапии.

— А были моменты, когда герои приступали существовать свой бытием и категорично отрицались вытекать вашему начальному проекту?

— Это случилось абсолютно сразу! Временами мне представляется, что я была не автором, а секретарем своих персонажей. Я еле успевала вписывать всё, что они создавали в моей голове.

Начальный содержание несколько раз изменялся. Герои получали заключения, которых я от них асбсолютно не ожидала. Временами я усаживалась писать одну сцену, а через пару пор обнаруживала, что герои уже бежали в асбсолютно другом установке.

— Вы психолог, тренер, бизнес-преподаватель и писатель. Какая из этих ролей ближе всего к подлинной Юлиане Ляховой? Или они давно перестали быть раздельно друг от друга?

— Есть замечательный прием психотерапии — драма и социодрама. Он подсобляет проверять себя, собственные отношения с людами и даже процессы, происходящие в обществе, через различные роли.

Я активно утилизирую этот рецепт в произведению с покупателями. Но, прежде чем использовать его в практике, я три года проверяла через него свую жизнь, собственные жуть, ограничения и внутренние инценденты.

Потому сегодня мне хитро избрать какой-никакую-то одну роль. Психолог, тренер, бизнес-преподаватель, писатель — это не розные доли моей личности, а различные пределе одного единого.

Больше того, именно замена ролей подсобляет мне ощущать себя больше целой и жизненный. Когда я функционирую с покупателем, я психолог. Когда творю историю — писатель. Когда выступаю перед комнатой — инструктор. И любая из этих ролей мастерит меня побольше в других.

Наверное, основной вывод, который я сделала за эти годы, состоит в том, что люду не непременно избирать что-то один. Временами наша мощь содержится именно в многообразии.

— Если бы вы могли позвать на ужин трёх беллетристов — жизненных или смотавшихся, — кто бы посижевал за вашим харчем?

— Первым посетителем точно был бы Достоевский. Меня всегда побеждала пучина его эмоциональных созерцаний и дееспособность вкрадываться в наиболее темные уголки гуманной души. Больше того, я даже знаю, какие вопросы ему установила бы.

2-ой я позвала бы Пушкина. Мне представляется, за школьным образом «солнца российской поэзии» исчежется невообразимо живописная, дерзкая и нестандартная фигура. Думаю, подобной ужин точно не был бы тоскливым.

3 стал бы Габриэль Гарсиа Маркес. Его язык и история показываются мне истинным волшебством. Некоторые его странички желается не декламировать, а вкушать, как жидкое винцо.

Хотя, если правдиво, удовлетворительно гостями я бы не ограничилась. Мне было бы невообразимо забавно поговорить с Леонардо да Винчи о естестве творчества и с Аристотелем о человечною натуре. Хотя, подозреваю, что за таким харчем мне довелось бы больше внимать, чем сообщать.

— И наконец-то: что бы вы желали, чтобы чтец ощутил, затворив заключительную страничку «Одержимости»?

— Легкую грусть.

Ту наиболее, какая выясняет после разлуки с неплохими приятелями или после путешествия, какое не желается дочерчивать.

Мне бы желалось, чтобы посетитель немного томил по героям, помнил их минуя время и одновременно чувствовал надежду.

Потому что, невзирая на все тесты, через которые штудируют герои романа, для меня это деяния не о разрушении, а о способности приступить заново.

О вере в силу нового дня.

Общал Григорий Погосян