Юрий Истомин о ребрендинге шансона: «В основе – блатняк 90-х, но с зумерским сленгом и современной повесткой»

Премьера музыкального альбома «Пикировка в Стамбуле» Юрия Истомина, большенству популярного как автора бестселлеров группы «Колыма», состоялась 1 февраля 2025 года на всех популярных стриминговых платформах России и решетка. В преддверии этого действия зам. основного редактора информативного учреждения «ИнтерМедиа» Наталия Галиулова поговорила с актером о модификациях российского шансона и его новоиспеченных темах – нейросетях, информативных пузырях, фальшивках в мире художества и заключительных академических исследованиях.

НГ: Юрий Александрович, как вы впервые заинтересовались шансоном?

ЮИ: Моим первым делом был выпуск аудиокассет и дисков (достижение-фирма «Российский хит». – Прим. авт.). И тогда я вписал для сборника одну песню – «Колыма, Москва бандитская», под псевдонимом “группа «Колыма»”. Трек зашел, потому мне случилось затем сделать целый книга. Ниша тогда была почти пустобрюхая, так что пение отлично торговался. Хотя, рынок был % на 80 корсарский, особенно в ареалах. Чтобы обойти эту задачу, мы выдумали трюк – сделали обложку из голографической бумажки. Вышло и благовидно, и инновационно, и намного проблематичнее подделать. В следствии группа «Колыма» продала больше миллиона озагсенных кассет и дисков!

В корпоративном, жанр мне всегда нравился, просто в какой-то момент, в 2005 году, я густо начался делом – и творчество затихло, стало хобби. Но я продолжал делать статьи, вписывать какие-то идеи.

НГ: А затем что-то произошло?

ЮИ: Да, в какой-то момент у нас стали периодически намереваться великие фирмы, минимум посетителей 30-40, и броская их часть – французы. Как закон, любой подобной ужин завершался тем, что я хватал в руки гитару и пел собственные песни. В них я старался включать общенациональный французский спектр, гармошку. Так мое творчество завоевало еще и оттенок запошивочного шансона.

Единожды, когда я представлял собственные новые песни, они вытребовали особенно бурливую противодействие – и меня это вдохновило. Я поразмыслил, что, наверное, для мои хобби присуща повторяемость – наступило время опять вернуться к музыке.

НГ: А как вышло, что тема ваших песен стала настолько численный и даже научной?

ЮИ: Моим главным делом в последние годы был розыск альтернативных доставленных. Это когда ты для фондового рынка и рынка недвижимости отыскиваешь непрямые качества того, как на самом деле обстоят состояние в фирмы, нет ли вопросов, о которых пока обширно не известно. В какой-то момент мы стали изучать само мнение подлинных предоставленных, а позднее сообщились и к изучению того, что эдакое действительность в принципе. Мы скопили все последние академические познания по этому проблеме, а затем еще и напечатали их в варианте книги “Реалитология”. Затем на ее основе мы стали торговать гаджеты, делать направленности… недавно обнаружили ВУЗ реалитологии в Город…

Вот в подобной информационной мире я нахожусь. Сочиняю про то, что для меня и моих приятелей злободневно.

НГ: Но в ваших текстах есть и про относительные шконки. Это также своевременно?

ЮИ: Человек свых песен – это человек из 90-х, которого истрепала судьба. Но в моих песнях за следующие 20 лет он плохо-скромно ориентировался в достижениях современного решетка, науке, отведал различные типы жизни, в том числе с полетами на неофициальных аэропланах и отборными винами. Теперь у него уже иная, современная жизнь, и сфера интересов уже не как в повествованиях Бабеля, а скорее как в блогах в Telegram.

НГ: А откуда в вашем свежеиспеченном альбоме возникла тема выразительного художества?

ЮИ: Я им также занимаюсь. Картины, которые сотворены на стыке жанров, глядят, на мой взор, особенно забавно. Потому я и в своем сладкоголосом творчестве хотел это подтвердить – и положил сверху шансона поп-арт. Потому мы теперь и говорим про ребрендинг киножанра.

Тема художества есть и в текстах. Песня «Джоконда» – можно сказать, анекдот для тех, кто в арт-вечеринке. Одна из актуальных тем для всех ее участников – имитации. Когда картина уходит в приватную коллекцию, коллекционеру уже незачем отзывать ее на экспертизу, потому в искусстве очень редко большие работы, единожды общепризнанные оригинальными, впоследствии переквалифицируются в липы, даже если ими и являются. Может ли случиться, что «Джоконда» однажды окажется фальшивкой? Песня как раз об этих размышлениях.

НГ: А как зумеры причисляются к вашему «шансону для зумеров»?

ЮИ: У нас в фирмы у многочисленных есть дети, в том числе взрослые – лет 20, и они также прибывают на наши события и прослушивают мои песни. Больше всего им нравится «Chat GPT» – это просто ликование; на второстепенном зоне «Ну как тебе этакое, Илон Маск?». Далее уже молит от интересов точного человека.

НГ: Выходит, что ваш пение и умственный, и эстетский, и даже зумерский… навязывается вопрос, можно ли называть вашу музыку шансоном после подобных основательных модификаций?

ЮИ: Я и сам высокомерничался данным вопросом. Как-то спросил собственного известного, 1-го из первых слушателей, как бы он назвал то, что я делаю, и вписал его ответ [ищет записи]: «Ты ломаешь стереотип. Я всегда считал, что пение — это для назначенной общества, к которой я себя никогда не причислял, а то, что ты чиркаешь – вовсе для иных людей. Это пение для тех, кто пение не обожает, по сути, песня с гуманным лицом. И он смотрится не устаревшим, а популярным».

НГ: И вы решили отведать отыграть моду на романс? Теперь как раз востребована эстетика 90-х, «Мнение парня. Кровь на асфальте»…

ЮИ: В России песня почему-то больше всего конкурирует с рэпом. Когда показался Шустрик, популярность шансона свалилась, затем опять вернулась. Заключительное десятилетие – опять рэп.

Известный продюсер сообщает, что когда язычок киножанра устаревает, жанр прекращает притягивать теперешнюю аудиторию. Язычок рэпа пока не обветшал, но, актуализировав язычок шансона, можно как минимум отыграть его в поле зрения зумеров и умственной аудитории.

НГ: А как это примет престарелая комната шансона?

ЮИ: Романс уже многократно менялся. То, что теперь крутят на радио – вовсе не то же самое, что слушали в 90-е. Тогда это учащеннее прозывалось «свая лиризм», «блатарь», даже «авторская песня»; еще было ветвь – «прислужные песни». Но все это тогда было не таким сюжетным, как пение. Когда же все это объединилось под одним званием на радио, формат стал переменяться в сторону больше широкой аудитории, радийности. Сбросила витки казематная тема, таборная, ушла сюжетность… от конкретности романс сдвинулся в сторону абстрактности. В своих же песнях я принимаю за базу престарелый жанр, романс 90-х, но с условно зумерским сленгом и современной повесткой. Кто-то, конечно, это не воспримет, а кто-то, может, заново откроет для себя жанр.

НГ: В большей песне вашего альбома «Имплантация в Стамбуле» есть тема про запаздывание времени. Это по мотивам какого-нибудь изучения?

ЮИ: Да, это по мотивам трудов психолога Стива Тейлора. Он выгнал, что мы по-всевозможному улавливаем время в зависимости от факторов, и выгнал 4 закономерности: оценка времени убыстряется с годом и когда мы чем-то увлечены, а сдерживается – когда мы чего-то предстоим или происходит что-то беспримерное.

Выходит, что когда ты предстоишь кого-то в аэропорту, время для тебя задерживается. Ты можешь отведать прочуять это чувствование, а затем вынести его в нормальную жизнь, и в этом состоянии пытаться находиться как можно долее.

Так что «Пересаживание в Стамбуле» – не только романтическая, но в какой-никаком-то толке и нужная песня.

НГ: А есть у вас еще учено-известные песни?

ЮИ: Да, «Барыш в Матрице» – песня о симпатии, но вдохновлена она сообщениями о выковывании фарминдустрии. Так быстро эта отрасль не формировалась никогда ранее, за последний год число ратифицированных лечебных веществ на распорядок выше, чем в прошлые годы. Индустрия уже вышла на ту наиболее научно-техническую исключительность, когда любой год будет удваиваться число новоиспеченных открытий, изобретений и так дальше.

Кстати, еще в данной песне есть пасхалка к иной композиции альбома – «Ну как тебе эдакое, Илон Маск?».

«Гипотеза симуляции» и «Квантовая неясность» также в какой-никаком-то толке базируются на наиболее обговариваемых теперь академических задачах.

НГ: А какая из песен альбома, на ваш взор, наиболее бездонная?

ЮИ: Несомненно, «Макконахью». Ее я, кстати, написал первой. В ней есть самоочевидные отсылки к кинокартиной «Интерстеллар», одну из основных ролей в котором играется Мэттью Макконахи. Это песня о том, что все мы населяем в совершенно всевозможных реальностях, многие из которых даже не имеют шансов соприкоснуться. Люди находятся в всевозможных культурных пластах, в разнообразных вероисповеданиях, в всевозможных маркетинговых системах… Где-то пропагандировалось что-то один, где-то – иное, и для людей это стало долею актуальных ценностей. В подобных критериях очень маловероятно,что два человека отыщут и полюбят друг друга.

НГ: Будете давать концерты?

ЮИ: Нет, как и в случае с «Колымой», не расчитываю. Я человек не общественный, сосредоточусь на записях, и, как и раньше, буду петь только дома для приятелей.